Ребята и зверята [сборник 2005, худ. Т. Васильева] - Ольга Васильевна Перовская

Молния, блеснувшая в момент гибели Чубарого, погасла. Наступила продолжительная темнота. Отец поднялся и напряженно вглядывался туда, где только что билась несчастная лошадь.

— Не может быть, не может быть… — громко твердил он сам себе. — Какой умница!.. Как он упорно боролся, чтобы спасти жизнь себе и мне…

И с надеждой он ждал новой молнии. Вот сейчас она блеснет, и он снова увидит Чубарого. Надо только постараться поддержать его за повод. И он выкарабкается… наверное выкарабкается.

Молния ракетой взвилась в небе. И отец увидел… темную пропасть и белый столб взлохмаченного снега, который плясал над Чубаркиной могилой.

Один в разбушевавшемся леднике…

При первых же шагах он провалился в яму: вокруг намело огромные сугробы.

Собрав все силы, он закричал леснику:

— О-го-го-го-гоооу!..

Прислушался. Буран заревел сильнее.

«Нет, где уж тут! Может, он и близко, да разве тут услышишь!»

Он почувствовал озноб, нахлобучил поглубже ушастую шапку. Пальцы закоченели и не сгибались. Нестерпимо захотелось закутаться в шубу, лечь на снег и заснуть. Но он превозмог это желание и двинулся в путь, разговаривая и споря сам с собой. Спотыкался, падал, увязал в сугробах. Вставал и снова шел все дальше и дальше, не зная, куда идет.

Длиннополый тулуп путался в ногах. Отец скоро устал, запыхался и вспотел. Добравшись до камней, он уселся, чтобы отдохнуть и покурить. Но табак и трубка были на седле, на лошади, а лошадь…

«Что же это такое?! Не бред ли, не дурной ли, кошмарный сон?! Чубарый спас мою жизнь… Нет, он не может погибнуть…»

В отчаянии он затряс головой. Схватил горстью снег, сделал несколько глотков и поднялся. Лицо горело, голова была легкая, а ноги ныли от усталости.

…Яркое горное солнце. Жгучий ветер с ледников. Оранжевые альпийские маки под синим небом.

Двое киргизов слезли с коней и наклонились над человеком, спавшим на камне.

«Что за человек? Откуда он? Где его лошадь, оружие?» — вертелось у каждого на языке. Но, верные своим обычаям, киргизы, казалось, не удивлялись. Они присели на корточки, не торопясь достали из-за пазухи флакончик с жевательным табаком, закинули по щепотке за губу и поглядели друг на друга. Суетиться, проявлять любопытство неприлично взрослому мужчине. Киргизы молча сосали табак, цыкали слюной в сторону и раздумывали.

В это время подъехал новый всадник — высокий, костистый старик. Он ночевал в ауле, куда забрел лесник, и слышал его рассказ.

— Это лесничий, — догадался подъехавший. — Так он, значит, спасся? А там из аула джигиты поехали, чтобы вытащить его тело из пропасти. Вставай, джолдаш! [9] Нельзя спать на солнце!

Отец с трудом поднял голову. Ах, как она гудела! В ушах прямо стон стоял. Он тупо оглядел всех и снова улегся. Тогда старик взял его за плечи, поднял, посадил на свою лошадь и к ночи доставил к нам домой.

Прошло около месяца. Отец выздоровел. После тяжелой болезни выздоровление всегда радостно. Он целые дни насвистывал веселые песни, хорошо ел, много спал и часто смеялся.

Мы с осуждением поглядывали на него.

— Смеется, — говорили мы, собравшись за конюшней. — А зачем он лошадь сгубил? Что ему Чубарочка сделал плохого?

Один раз нам велели проветрить постели. Мы навьючились подушками и одеялами и караваном вышли во двор. Солнце палило вовсю.

Подушки поджарились, словно на плите. Мы перевернули их на другую сторону и хвалились, кто лучше проветрил.

— Моя горячее всех! — кричала Наташа. — Вот попробуй-ка сядь-ка. Прямо… встанешь.

Она садилась, вскакивала и предлагала нам делать то же.

— А я свою еще выхлопаю палкой, чтобы не было больше микробов.

Палки дружно захлопали.

— Ну вот, после такой работы уже не выбьешь пылинки.

— А это мы поглядим.

Я размахнулась.

Одновременно с хлопком раздался отчаянный крик Юли:

— Не смей биться! По голове меня прямо…

— Чего же ты подходишь сзади?

— А чего ты размахиваешься?

— Так я ж не видела.

— «Не видела»! А ты бы посмотрела.

— Что ж нам теперь делать? Голову закинь назад, а то кровь очень…

При виде крови Юля принялась громко плакать.

В это время из-за угла вылетела Соня.

— Не реви, постой, — торопливо сказала она Юле. — Там про Чубарого новости. Казак-объездчик там, на крыльце, рассказывает.

И она исчезла, подхватив Наташу.

Про Чубарого? Новости? Какие же про него могут быть новости?

Я пожала плечами.

Юля вытерла фартуком глаза и распухший нос. Мне очень стало неприятно, что у нас так нехорошо получилось. Я извинилась, и мы, помирившись, побежали к дому.

Объездчик уже начал рассказывать. Шапка на затылке; ружье поставил меж колен; разгорячился, размахивает руками. А все слушают внимательно, смотрят ему прямо в рот.

— Тише, — говорят нам, когда мы, запыхавшись, подбегаем, — это про Чубарого.

— Ну вот, значит, выпил я для храбрости водки, скидаю полушубок и говорю: «Ну, вы своего шайтана боитесь, а мне на шайтана начхать. Да и нет их вовсе, шайтанов ваших. Вяжите, айдате, мне под грудями аркан и спущайте. И уж будьте надежны: и вьюк, говорю, и седло — все в аккурат представлю». Ну, а киргизы — они, конечно, рады. Потому им спущаться, по их суеверию, боязно. Обвязали они меня всего вдоль и поперек и спущают. Качусь я по льду. Крутизна — смерть! Эх, думаю, отпустят аркан — поминай как звали! Вниз лучше и не смотреть: конца-краю никак не видать. Бездонная, словом сказать, пропасть. Треплюсь я себе, как червяк, на веревочке… Вдруг — стоп!.. Льдина одна здоровенная, выперлась боком, на манер палочки, и дорогу мне загораживает. Стал я на нее обеими ногами, огляделся и… Мать честная! Что это — ровно храп какой? Вижу, стоит он. Весь вдавился в снеговую стену. Белый, обмерзлый. Грива, хвост — сосульки одни. Из носа тоже сосулька топорщится. И над глазами — вместо ресниц. Стоит, на стену навалился, да так и примерз к ней боком. А под льдиною!..

Казак зажмурился и покрутил головой.

Потом продолжал, еще пуще разгораясь:

— И вот ведь — животная, а глядите, до чего смышленая! Трое суток ведь так простоял, не шелохнулся. Только глазами водит, да ноздри так и трепещутся, так и дрожат. Прижался я к нему. Ах, думаю, горе-то какое! И помочь, главное, нечем. А конь-то уж больно обнадежен — меня прямо ест глазами. Что ты будешь делать? Дернул я веревку три раза, как было положено. Стали меня подымать. А конь!.. Как увидел, что я ухожу и опять его одного бросаю, повернул за мною морду, слезы в глазах и